Истории о красивой Нине

Нина была красивая. Моя бабушка называла ее классической лермонтовской черкешенкой. В чёрных больших глазах её «затевали черти румбу и скакали вокруг огня». Ресницы были закручены, как у египетских цариц, которых пишут на современных портретах.

Лицо у Нины было молочно-белым. Она содержала «Лакомку» рядом с нашим домом. Там был пломбир моего детства, который подавали в жестяных «четырехногих» пиалах, посыпав тёртым шоколадом «Алёнка», жёлтые коржи в форме звезды с тупыми углами, кексы, сдобные булочки с повидлом и прочие вкусности.

Нина носила белый передник поверх своего синего платья, завязанного на поясе, и туда же, на пояс, прикрепляла красный бант. Смотрелось весьма эффектно.

Я сидел у неё на коленках, когда мы с бабушкой, получив пенсию, приходили чинно восседать в Нинином заведении. Она целовала меня в пухлые детские щеки и щебетала «Аурчик-огурчик». Когда я возвращался после летних каникул от далёкой бабушки, то брал с собой школьную одежду, купленную мамой к учебному сезону, и хвастался Нине новой темно-синей тройкой, чёрными туфлями к первому сентября, спортивным костюмом для физры и джинсами с водолазкой на каждый день. Нина смеялась над моими историями, будто я взрослый и рассказываю эти истории так же, как рассказывают их взрослые. «Ой, Аурчик, с тобой умрёшь и будешь бегать», — заливалась Нина. Я показывал, как моргает курица в тот момент, когда из её недр выпадает бледно-коричневое яйцо, как потом она орёт на весь двор, сообщая о случившемся другим курам, как хромает дядя Заурбек в деревне далёкой бабушки и как последняя называет родственников моего отца «женоподобными интеллигентами». На этом месте Нина смеялась громче, хлопая себя по коленкам, и добавляла: «Уважаю далёкую бабушку, ой, как уважаю».

Однажды устроил дома пожар и решил временно скрыться у Нины. Сопровождаемый гневными криками мамы «Где этот сучёнок, он чуть не сгубил нас!», добежал до «Лакомки», обнял Нину и захныкал. Нина трясла меня за плечи: «Что случилось? Что случилось?», но я вовремя одумался и солгал, что «за мной дядь Серёжа пьяный погнался». Это подействовало, ибо дядь Серёжа имел привычку по пьяни пугать детей. Он внезапно появлялся и хрипел: «Пошалим, детишки?» Мы с криками разбегались кто куда, а дядь Серёжа сидел на скамейке и дрался с воздухом. Нина меня обнимала, успокаивая: «Ну, попадётся мне на глаза этот алкаш, я ему устрою».

Подговорив Нину не раскрывать маме моего местонахождения, скрылся в подсобке. «Нет, Томочка, не видела. Может, во дворе играет», — слышал голос своей сообщницы. Мама, неизвестно по какой причине, не рассказала Нине про пожар, который я устроил дома, поджигая туалетную бумагу и бросая её в пластиковое ведерочко, и, злая, побежала искать меня дальше. Потом мы с Ниной пили чай, я рассказывал ей новые истории, а Нина смеялась.

Через несколько лет на нашей маленькой земле случилось противостояние, и Нине пришлось уехать. «Лакомкой» с тех пор заведовала другая женщина, которая совсем не была похожа на Нину. Нина была очень красивой.

 

Замечательный сосед

Утро в мою комнату врывается беспардонно и нагло. Через окна, лишённые занавесок по моей же прихоти, проникают солнечные лучи. Очередное «гнездышко» с потрясающим видом останкинской башни находится на девятом этаже неприятного серого дома, в районе серой промышленной застройки. Сложно найти вид более удручающий, чем останкинская башня, залитая по утрам бессмысленным светом, не лишающим её силуэт извечной серости, угловатости и холода.

У меня есть сосед. Он живёт за стенкой. Вчера вызвал его на разговор:

— Боюсь, что на днях съеду, придется тебе искать нового жильца, — объявил я ему, сидя на любимом стуле.

 
Вид мой был непреклонен и горд. Таким, по крайней мере, я видел себя со стороны. За минуту до этого я решил «круто изменить свою жизнь».

— В монастырь? — в  голосе его ни намека на заинтересованность темой беседы, а даже какая-то издевка.
— Не важно. У каждого своя жизнь.
— Ну ты подумай до завтра, а завтра скажешь, что и как. Может, передумаешь.

Уходит.

Удивительное дело — сосед будто читает мои мысли. Сегодня я и думать о забыл о монастыре. Достаточно было задать себе несколько вопросов: как там кормят? Есть ли вкусный кофе? А чистая постель? А вдруг работать заставляют? Нет, монастырь решительно не для меня. Да и сосед повесил над моей кроватью жизнеутверждающую картину — коллаж, на котором голые нимфы (или ведьмы, чёрт его разберёт) предаются неге на фоне ярко-красного пейзажа.

— Кровать свою расстилай осторожней, картина в стекле, и, если упадёт, в тебя вопьются стёклышки. Хотя умереть от искусства — лучшая смерть.

Сосед у меня хороший и умный. Он — аналитик и стратег, но вегетарианец. Однажды, когда я уже почти собрал чемодан, чтобы уехать миротворцем в Сирию в припадке очередного поиска смысла, он напомнил, что у меня нет загранпаспорта. Тогда я решил в монастырь. Он напомнил, что там нет женщин. Я остался дома. Потом я получил загранпаспорт и решил кормить беженцев на границе Европы.

— А сам что есть будешь? — спросил сосед.

Я задумался. Жить под Биг-Беном, прося милостыню, оказалось тоже невозможным. Просить милостыню нужно по-английски, а я совершенно не знаю языков.

— У тебя и с русским-то не особо, — напомнил сосед.

И я решил уехать на моря. Но это уже другая история.

Популярное в

))}
Loading...
наверх